Валя нестеренко – помкомвзвода разведки

Валя нестеренко – помкомвзвода разведки

Она смущенно знакомится, протягивает руку «лодочкой» и невнятно произносит:

— Валя… Валя Нестеренко.

Грубая красноармейская гимнастерка подчеркивает детское выражение девичьего лица. Садится боком на краешек стула и глаза прячет вниз, смотрит под ноги, на пол.

— Сколько вам лет?

Отвечает, не поднимая головы:

— Рождения 1925 года… Значит, скоро восемнадцать будет.

На вид, пожалуй, еще меньше. Она на секунду поднимает голову, и теперь видны ее глаза — серые, большие, удивленные. Гладко зачесаны, коротко остриженные русые волосы.

— Ну, расскажите нам, Валя, свою историю.

— Не знаю, чего уж рассказывать. Спрашивайте. История моя обыкновенная …

История действительно, обыкновенная — таких немало. Но не в этом ли ее ужас? Не в том ли, что так вот, просто, девушка в неполных восемнадцать лет успела досыта хлебнуть горя, войны, страха смерти? Не в том ли, что это, стало обыкновенным, совсем будничным, для многих обычным?

— Как вы попали в плен?

Да, так… Недалеко от Рославля. Командир полка был подвыпивши, накричал, что разведка ничего не делает, приказал взять «языка». Мы пошли — десять человек. Как стали подходить к немцам, я поползла вперед посмотреть, спокойно или нет. Деревня была далеко. Я и не заметила, как доползла до немецких окопов. Вдруг, слышу — говорят… Легла в яму от снаряда. Думаю — что теперь делать? Немцы начали стрелять, пули через меня летят. Сильно испугалась, забыла даже, где мой автомат. Решила не двигаться, пока стрельба прекратится. А там, думаю, к своим доползу. Да не тут-то было! Подходит ко мне немец и говорит — «Вставай, русс!». Я встала. Взял мой автомат и ведет меня, думает, что мужчина. Когда привели в штаб, осветили меня, увидели, что девушка. Не верят…

С минуту Валя помолчала.

Думала, что расстреляют. У нас говорили, что немцы издеваются, мучают и бьют…

Кто говорил?

— Да, говорили. Сама ни одного человека не видела, что в плену были, но так говорили, и в это, все мы верили. А на деле вышло не так. Мне принесли поесть — у нас кухня нарвалась на мину, две недели не ели. Потом положили спать. Потом, на второй день, сняли допрос. Потом русский приехал. Две ночи ночевала у Русской Освободительной армии. Работала на кухне, ну, так, помогала… Потом вот меня направили сюда, в лагерь…

— Значит, не били, не мучили?

Улыбается:

— Да, нет, меня не били, и не видела, чтобы били кого.

Валентина Георгиевна Нестеренко, несмотря на свои , неполные восемнадцать лет, воюет уже третий — год. В момент пленения она находилась в должности помкомвзвода полковой разведки 147-го стрелкового полка, 13-й дивизии, 62-й армии. Дважды ранена. Была представлена к ордену Красного Знамени за то, что вынесла с поля боя 35 раненых.

Как же она попала в армию? Как эта девушка два с лишним года тому назад, когда ей и шестнадцати лет не было, оказалась в рядах армии на фронте?

Рассказ ее поучителен.

— Отец мой, — волнуясь, говорит Валя, — рабочий, работал в Киеве, на конфетной фабрике в кондитерском цехе. Мать» была домохозяйкой. Я — единственная дочь. Училась в 61-Й школе в Киеве. Перед войной окончила 7 классов. Летом нас взяли в подготовительную школу. Когда началась война, в воскресенье, в выходной день, нас позвали на митинг. Говорили, что когда немецкие войска вступили в Западную Украину, то жгли и вешали маленьких детей. В школе были две девушки — еврейки. Когда вышли с митинга, я у одной из них спросила: «Неужели жгли маленьких детей? Что-то не верится». А в четыре часа меня уже забрали в НКВД и обвинили, будто бы я вела агитацию (а было мне 15 лет), будто бы я говорила, что при Гитлере будет лучше, чем при Сталине. Я этого не говорила, но я подписала акт, какой подписать мне приказали. А на второй день суд присудил меня на 7 лет заключения и 3 года поражения в правах. Тут же на суде судили мужчин и присуждали к разным срокам тюрьмы, с заменой отправкой на фронт. Я тоже сказала, что, чем сидеть в тюрьме, то лучше пойти на фронт. И мне объявили, что свою вину я могу кровью искупить. Прямо из тюрьмы меня отправили в Житомир на формирование батальона, с которым я, в качестве санитарки, наступала на Новоград — Волынск. Под Киевом меня и ранили в ногу. Теперь считалось, что судимость свою я сняла, и меня эвакуировали в глубокий тыл — в Саратов. Два месяца я лечилась, а потом была направлена в Рязань, в школу автоматчиков, на шестимесячный курс. После шестимесячного курса обучения я получила звание старшего сержанта…

Как видно, история несложная… Мало ли таких историй было в нашей стране «под солнцем сталинской конституции»?

Интересен рассказ Вали о Рязанской женской школе младших командиров. В школе было до 400 женщин и девушек. Это было так называемое женское пехотное училище.

— Что же, все это добровольцы были?

— Считались добровольцами. Но ведь как шли! В моем выпуске было 200 человек. Некоторые не хотели учиться, но их тогда отправляли рыть окопы.

— Как, Валя, не страшно на фронте было?

— Ну, как, не страшно! Мне 17 лет, а кажется, что больше пятидесяти — столько за это время увидела.

На глаза девушки навертываются слезы. От того, что она рассказывает, становится действительно страшно. Ужасы войны, все ее тяготы пришлось пережить девочке, которой надо бы не людей убивать, а играть в куклы. Особенно страшен ее рассказ о гибели под Рославлем женского батальона.

Все попали в армию, по мобилизации. Учились три месяца на автоматчиков. Сначала, пока боев больших не было, — храбрились. Что было и смотреть страшно! Потом, когда

2-й и 3-й батальоны зашли с флангов, немцы отступили. Мы подвинулись вперед и увидели горы женских трупов. Такой ужас, что и описать не могу!

— Но, ведь, если бы это был мужской батальон, он тоже погиб бы?

Что вы! Если бы это был настоящий батальон, то оружия не побросали бы и двигались бы вперед. Были бы конечно, жертвы, но ведь не весь бы батальон полег. А тут, ведь, оружие бросили, в кучу сбились. Стоят на месте, кричат, а их артиллерия месит и минометы. Потому только и погибли, что женщины. Разве женское это дело, война?

— А отказаться идти на фронт разве нельзя было?

Валино лицо выражает удивление.

— Как же откажешься, если идет мобилизация? Мобилизуют, как и мужчин. Каждая получает повестку, является в Райвоенкомат. Идет на комиссию. Комиссия дает заключение, что годна к строевой службе. Тогда получает повестку и идет в часть. Кто постарше, или есть дети

— тех мобилизуют для работы на фабриках и заводах. А кто помоложе и без детей — того в армию. Как же тут откажешься?

— Знала что-нибудь ты о Русской Освободительной Армии?

— Да почти ничего не знала. За листовки если поднять и читать — расстреливали. Так листовки брать боялись. Один раз подняла листовку: жизнь пленного в Германии в ней была описана и фотографии помещены. Я принесла ее начальнику разведки, а он меня за это на гауптвахту посадил. С тех пор я брать боялась. Другие некоторые, конечно, листовки читали. Если один идет, то возьмет, а если вдвоем идут, то боятся — ведь друг друга боялся каждый. Твой товарищ тебя же мог и выдать. Все-таки, что есть Русская Освободительная Армия — знали все, но многие верят, что это изменники. Я, например, верила, что немцы над пленными издеваются — это даже в кино показывали. Только когда попала в плен, то убедилась, что и десяти процентов правды не было из того, что говорили.

С минуту Валя молчит. Потом снова вспоминает, рассказывает:

— Был такой случай: получили мы задание разминировать площадь перед проволочным заграждением немцев и взять «языка». Мы в 3-й батальон были прикомандированы для этого дела. Командир батальона меня жалел, говорит: «Оставьте девчонку, пусть спит. Неужто без девчонки задание не выполните?» Я легла и уснула. Когда проснулась, пошла умываться. Гляжу, идет боец, несет масло, консервы, немецкие сигареты» Думаю — вот этот уже и к немцам ползал. Этот боец был в 3-м батальоне, 5-й роты нашего полка. Лет ему было больше пятидесяти. Он, оказывается, заблудился и пришел к немцам. Немцы его накормили, дали белого хлеба, консервов. Он их спрашивает: «А кто вы будете?» — Немцы. — «Что же, вы меня теперь расстреляете?» — Нет, иди к своим, на что ты такой, старик, нужен — Он и вернулся: Вернулся, пришел к командиру батальона и всем докладывает. Ну, его тут, конечно, и расстреляли, как изменника родины. Расстреляли при всех, чтобы все видели. Сказали, что он с заданием пришел от немцев.

— И ты верила, что с заданием?

— Я не очень верила. Спросила командира батальона: «Зачем расстреляли?», а он мне сказал, что если таких не расстреливать, тогда весь полк уйдет к немцам. Лучше одного убить, чем всех потерять.

— И много тебе таких случаев приходилось видеть?

— Как-то раз взяли четырех человек русских в плен. Из Русской Освободительной Армии. Ну, их тоже расстреляли перед всем полком. Комендантская команда расстреливала по команде: «По изменникам родины.— огонь!» Страшно все это было и непонятно…

В печке потрескивают дрова. Валя устало облокотилась на стол, задумчиво глядя в огонь. Но щеке неожиданно покатилась слеза.

— У меня мать теперь сидит в тюрьме. Где она — не знаю. Эвакуированы они были из Киева в Ташкент. Отец писал, что жить не на что. Променяла мать костюм на продукты — вот ее и осудили. На семь лет. Сослали еще в 1941 г., а больше о них ни слуху, ни духу. Я на фронте погибала, а они в тылу. Эх, и жизнь! Теперь и я буду считаться изменником родины, потому что Сталин говорил — пленных нет, есть только изменники родины, что живым в плен сдаваться нельзя. Так что домой мне теперь не попасть

— Почему не попасть?

— Расстреляют…

— Так ведь это расстреляют, если удержится власть большевиков. А если победит Русская Освободительная Армия?

— Ну, тогда… Дай Бог, чтобы победила!…

К этому больше прибавить было нечего.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

девять + 7 =