«Говорильня» по-английски

750 лет назад, в 1265 году, Симон де Монфор, 6-й граф Лестер, собрал первый выборный парламент. Что же называлось тогда парламентом и какова была действительная роль этого учреждения?

Еще в англосаксонские времена при короле — будь то Альфред Великий или Кнут Датский — существовал так называемый уитенагемот, в переводе нечто вроде «совета мудрых людей». Это были представители высшей знати королевства, имевшие право и одновременно обязанность обсуждать вместе с королем важнейшие государственные вопросы, прежде всего — вопрос войны и мира, а с ним, разумеется, и вопрос о том, где и как достать нужные средства. Мнения могли быть высказаны самые разные, но все признавали, что окончательное решение должно оставаться за монархом.

Подобный же орган существовал и при королях норманнской династии, а затем и при Плантагенетах. Только в заседаниях по необходимости участвовало все большее число, как мы бы теперь сказали, технических работников — клерков, готовящих справки и необходимые документы. Излишне говорить, что такая работа требовала определенного образования и, стало быть, выполнялась, как правило, лицами духовного звания. (Кстати, само слово «клерк» — церковного происхождения; клерком звал себя брат Тук, веселый сподвижник Робин Гуда.)

Главный хранитель записей назывался канцлером (от латинского cancelly — перегородка, за которой он первоначально сидел); ввиду важности такого поста канцлерами часто становились и лица высокого происхождения. Постепенно число заседающих в таком совете росло, его функции становились все более расплывчатыми, и он стал терять эффективность.

И тут на определенном этапе произошла, как говорят математики, бифуркация (раздвоение). Сравнительно небольшое число высших лордов, светских и церковных, и в первую очередь ближайшие родственники короля, образовало так называемый королевский совет (Curia Regis), собиравшийся довольно часто и регулярно. Его можно считать отдаленным предшественником современного кабинета министров — разумеется, с членами, выбранными по совсем иному принципу. В то же время, решая важнейшие вопросы, особенно связанные с законодательством, финансами и налогообложением, короли, особенно те, кто поумнее, желали опереться на поддержку более широких слоев общества. Поначалу это касалось только высшей знати — лордов; все остальные до поры до времени считались политически равными нулю. Для этой цели король, когда находил это нужным, созывал гораздо более многочисленное собрание. Оно заседало, как правило, в Вестминстере, если только обстоятельства не подсказывали королю выбрать другое место сбора, скажем, где-нибудь в Центральной Англии, подальше от недовольных лондонских горожан. Это собрание получило латинское, а точнее, северофранцузское название «парламент», буквально — «говорильня».

Надо подчеркнуть, что созывать парламент было исключительным правом монарха. Он мог разослать свои writs (именные приглашения на явку) в любой момент, когда ему заблагорассудится, и он же мог распускать парламент (езжайте-ка, лорды, домой, в свои замки) тоже исключительно по своему желанию. Итак, вначале — только лорды. Впрочем, иногда, чтобы лучше узнать обстановку на местах, в парламент для консультации могли быть вызваны и простые рыцари, владевшие поместьями и влиятельные в своей округе, однако это вовсе не считалось обязательным.

Но в январе 1265 года был сделан исключительно важный для всего хода английской истории шаг. В это время Симон де Монфор, граф Лестерский, оставшийся в английской истории как бескомпромиссный защитник английских свобод, отстранил от власти бездарного и непостоянного короля Генриха III с его фаворитами. Фактически граф держал Генриха вместе с наследником престола, будущим Эдуардом I, который был человеком совсем другого склада, нежели его отец, в почетном плену. Нуждаясь в как можно более широкой поддержке английского общества, Монфор — впервые в европейской истории — созвал парламент, в котором от каждой округи (shire) были призваны два «джентльмена» (рыцаря или сквайра) и — главное! — два представителя городов.

Но вскоре судьба перестала улыбаться Монфору: уж слишком обогнал он свое время. Ряды его сторонников поредели; бежавший из плена принц Эдуард собрал значительное войско. У городка Ившем (западная Англия, недалеко от границ Уэльса) Симон де Монфор и его немногие оставшиеся верными друзья были окружены превосходящими силами врагов и все погибли, отважно сражаясь. Это был август 1265 года.

Но недаром Монфор, увидев при Ившеме, как искусно Эдуард расположил свое войско, воскликнул: «А ведь это я научил его!» Долгие беседы графа с любознательным принцем не прошли даром. Став королем, ученик многое оставил из того, что ввел учитель. (Только, разумеется, не в вопросах ограничения прав монарха.) И главное из того, что осталось после славного графа, — это представительство городов в парламенте. Эдуард понял, что парламент, если с ним обращаться умеючи, может оказаться весьма полезным орудием королевской власти.

Дальнейший ход истории, казалось, подтвердил его правоту — но только до поры до времени, пока подспудно окрепший парламент не потребует реальной власти в стране («великий мятеж» 1642-1648 годов, когда король Карл I ввязался в вооруженное противостояние с парламентом, закончившееся его пленением и казнью; монархия была повержена, королевское звание отменено, палата лордов ликвидирована, роялисты бежали на материк).

Еще одна важная веха (кажется, это случилось в 1332 году) — момент, когда члены парламента разделились на две группы и стали заседать порознь. Высшие светские и церковные феодалы образовали палату лордов, а люди пожиже — «джентльмены» и богатые горожане — составили палату общин. При созыве парламента лорды, как уже упоминалось, получали от короля персональные приглашения, а члены палаты общин выбирались по территориальному принципу: например, от такого-то местечка два рыцаря и два горожанина.

Другое дело, насколько эти выборы были свободными: сильная центральная власть могла создать, как тогда говорили, «упакованный» парламент, целиком состоявший из ее подручных (и пошел работать взбесившийся принтер!), а вот слабой власти приходилось терпеть оппозицию.

Здесь стоит подчеркнуть отличие английского парламента от сходных по виду представительных учреждений ряда других стран Европы. Раздел на верхнюю и нижнюю палаты проходил по линии «высшая знать — остальные, включая нетитулованное дворянство», а не по линии «дворянство как класс — все остальные». Поэтому не было такого противопоставления дворянства всему остальному обществу, как, скажем, во Франции (вспомним о третьем сословии Генеральных Штатов) или в еще более резкой, я бы сказал, патологической форме в шляхетской Польше.

Английская структура парламента оказалась весьма благотворной. Она сыграла важную роль в том, что именно Англия стала много лет спустя лидером западной цивилизации, а английские учреждения, и в первую очередь парламент, стали образцом для подражания в других странах.

Но вернемся к средневековому парламенту. Вот король собирается ввести новый налог, например, на строительство больших кораблей. Можно, конечно, самому распорядиться о посылке во все уголки страны сборщиков налогов, но такая мера вызовет всеобщее недовольство, а то и бунты. (Не надо забывать, что у короля не было постоянной армии, за исключением гарнизона в Кале, по ту сторону Ла-Манша. В то же время вытащить из сарая алебарду, а то и знаменитый longbow — длинный лук, грозу феодальной конницы, — могло значительное число взрослых мужчин в городах и селах.) Поэтому хорошо бы, чтобы решение о налоге принял как раз тот орган, который, собственно, и представляет налогоплательщиков. Речь идет, разумеется, именно о палате общин. Постепенно обращение к нижней палате для одобрения новых налогов приобрело характер традиции, и стало считаться, что налоги без их обсуждения и последующего одобрения этой палатой ну не то что незаконны, но как-то не очень хорошо выглядят (невеста без фаты.) Вводить налоги через голову парламента могли только очень сильные (или неразумные) короли; слабые (или умные) на это не решались.

Заметим, что на континенте дела, касающиеся налогообложения, обстояли совсем по-другому. Скажем, во Франции никто не сомневался в праве короля вводить налоги, не спрашивая согласия какого-либо представительного учреждения. Но вот сейчас налог будет утвержден, и тебе, богатый горожанин, и тем, кого ты представляешь в палате общин, придется раскошелиться. Ладно, берите деньги, но взамен устраните ту или иную несправедливость: скажем, призовите к ответу чересчур распоясавшегося королевского чиновника наподобие пресловутого ноттингемского шерифа, извечного соперника Робин Гуда.

Такие жалобы неизбежно возникали при обсуждении налогов. Постепенно все привыкли к тому, что принятие закона о новом налоге, а потом и других законов сопровождается петициями к власти. При этом жалобы, все более настоятельные, сперва носили локальный характер — касались дел в округе, но потом распространились и на действия центра. При этом они носили по большей части персональный характер: убрать, а еще лучше — бросить в тюрьму такого-то. Появилась даже такая мера, как импичмент: парламент принимает решение о том, что данное лицо совершило государственную измену и должно быть арестовано и судимо. Конечно, власть в принципе может проигнорировать такое решение или пойти на компромисс, но всем ясно, что ни к чему хорошему это не приведет.

Итак, в английском обществе крепнет убеждение в том, что настоящий, «легитимный» закон — сперва о налогах, а потом и о других вещах — это тот, который принят королем в парламенте и утвержден обеими палатами. Другое дело, что король или те, кто в данный момент правит от его имени, имеют, как правило, возможность управлять парламентом — создавать «упакованные» парламенты, о которых упоминалось выше. И еще одно важное обстоятельство. Парламент вместе с королем может принимать какие угодно решения, но в пределах, скажем, графства Нортумберлендского или графства Марч никто им подчиняться не будет — у местного феодала может быть своя точка зрения.

В описываемую эпоху при общем засилье высшей знати это же верно и для многих центральных феодальных владений, скажем, графств Уорик или Оксфорд. Единственный способ заставить такого лорда повиноваться — это поднять королевский стандарт (специальное знамя, положенное для подобных случаев) и послать собранные войска на осаду его замков. А дальше уж как получится.

Подведем итог. На протяжении Средневековья парламент занимал довольно важное место в английском обществе, но прежде всего как удобное орудие королевской власти. Впрочем, к середине XV века его эффективность резко упала из-за возросшей независимости крупных феодалов.

(Такой же шаг вспять сделала и английская судебная система, столь отлаженная два века назад, скажем, при Эдуарде I.) Наконец, не следует забывать о том, что такая важная вещь, как объявление войны и заключение мира, оставалась вне компетенции парламента — это было исключительное право монарха. Король — помазанник Божий — воспринимался, хотя бы в теории, как главный представитель и символ нации, и не было легального документа, за исключением разве что полузабытой Великой хартии вольностей, который хоть в чем-то ограничивал бы его власть. (Симон де Монфор, царствие ему небесное, хотел дать стране нечто вроде конституции, но после его поражения и гибели больше таких попыток не было.)

Кроме того — и это играло огромную роль — именно король, а не парламент, имел право раздавать титулы и награды, а также назначать опекунов несовершеннолетним наследникам и наследницам почившего в бозе феодала. Так, к восторгу нации, Генрих VI сделал храброго Толбота графом Шрусбери, а за полвека до этого Ричард II, к негодованию той же нации, наплодил аж 14 герцогов, которых презрительно называли duketti, что-то вроде «герцогенята».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

восемь − 5 =